Я почувствовала прикосновение твоих губ. Как всегда, проснувшись посреди ночи, повернулась к тебе и крепко прижалась, ожидая, что ты меня свернёшь, как кошку в клубочек, и убаюкаешь ласками, но твои прильнувшие в поцелуе губы вдруг раскрылись, и в мой рот ворвалась прохладная струя. Не понимая, явь ли это или всё ещё сон, я начала отчаянно выворачиваться и сопротивляться, а на меня вместе с брызгами вермута падал твой льющийся смех. По утрам ты часто меня так будишь – кофейным поцелуем –, а ледяной глоток «Амура» с нашего пятничного вечера у камина в этот утренний час выходного поразил меня совсем врасплох: я, говоря твоими словами, отчаянно морщила мордочку и корабкала лапки, как сурок, вырванный из зимнего сна.

- Разве уже утро? – с закрытыми глазами я продолжала наслаждаться твоими поцелуями. Ещё и ещё по глотку в мой рот лился любовный напиток, и от этого ещё больше клонило в сон.
- Уже утро, – шептал ты. Твои ласки сливались воедино с ещё не рассеявшимися сновидениями, и я не вполне понимала, постигает ли миг нежной близости нас ещё здесь, наяву, или заканчивается уже в другой, не менее прекрасной, реальности.

*

Чувствую прикосновение твоих губ и вздрагиваю:
- Разве уже утро?!
В воздухе струится кофейный аромат. Как всегда, проснувшись с утра, я поворачиваюсь к тебе и крепко прижимаюсь, ожидая, что ты меня свернёшь, как кошку в клубочек, и взбодришь ласками. Твои губы прильнули к моим в поцелуе, и я тянусь к ним, зная, что сейчас получу оживляющий глоток кофе, а потом в мой рот скользнёт кусочек шоколада…
- Ещё утро, – ты шепчешь, – но уже клонит к полудню.
Сегодня это как нельзя некстати: в честь своего дня рождения мамь приготовилась продемонстрировать тебя друзьям семьи. Я представляю, как мы оба явимся, ещё измятые ото сна, но у меня даже нет сил испугаться этой мысли.
- Мы сегодня уже просыпались? – я пробую отличить сон от яви.
- О нас не знаю, – подшучиваешь ты надо мной, – но я точно просыпался, и это того стоило: можешь подать на меня в суд за гнусное использование твоего беспомощного состояния. С вещественными доказательствами! - и лукаво показываешь на бутылку «Амура».
Ты, по-видимому, уже давно проснулся: сварил мне кофе, и, пока тот заваривается, умылся, причесался, побрился, поутреннезарялся… Когда кофе с шоколадом исчезли во мне, Ты прокрадываешься рядом со мной в постель: сдаётся мне – беспомощное состояние отнюдь не обязательно, чтоб меня гнусно использовать. Я поднимаюсь всидь и взъерошиваю твои волосы.
- Отпустишь меня на секундочку?
- Но только на одну! - наказываешь ты. Я выскальзываю из постели, но ты ещё успеваешь коварным образом обнять меня сзади и осыпаешь поцелуями везде, куда добираешься губами.
- Цыц! – я вывёртываюсь. – Я сейчас, сейчас…

*
Моё тело с утра просыпается не сразу. Мне самой ранним утром обычно не суждено достигнуть вершин блаженства, но это не мешает наслаждаться твоей страстью, созерцать твою несравненную в такие моменты мужскую красоту, равной которой я никогда в природе не встречала, и до самой глубокой клеточки моего тела чувствовать свою женскую силу, равную которой в природе не ощущал ты: эта убеждённость в моей неповторимости совершенно физиологична, она больше не требует доказательств. В конце концов, кто в себе такую не чувствует, определенно не имеет тебя. И наоборот – если такой не имеешь, тобой не завладеешь…
С каждым твоим движением я упиваюсь тем, что тебе хорошо. Я люблю тебя за то, что так сильно люблю тебя, и люблю тебя за то, что ты так любишь меня, и люблю себя за то, что я столь желанна и любима, и за это ещё больше люблю тебя, и так в другое свободное утро мы бы снова и снова любили друг друга так и сяк, любили бы каждый сам себя и друг друга, любили б тебя и меня по отдельности и любили б обоих вместе, но…
- Послушай, - я шепчу тебе на ухо, когда расплетаются наши тела,- ты знаешь, что…
-… нас ждет мама.
- Нам надо собираться, – я нехотя тебя поторапливаю.
- Без сомнений, – ты соглашаешься, – но это еще не всё.
- Нет, нет, – я сопротивляюсь, – на этот раз всё! Ну, милый! Ну, можем же мы, двое взрослых людей…
-… уже не в первом пылу страсти… – ты вставляешь свое излюбленное, –
-…один раз собраться и начать утро нормально, как все! – я заканчиваю мольбой.
- Одним словом, без амурчика? – рассуждаешь ты на полном серьёзе.
- Совершенно и окончательно – без! – я фыркаю. Это одно из наших обычных утренних соглашений. Как правило, сразу за ним следует амурчик…
- А что же оно такое – амурчик, – лукаво спрашиваешь ты. – Мы ведь должны определиться на точной терминологии! Иначе, как избегнуть того – не знаешь, чего? Вермута, что ли?
Ты дурачишься. С вермутом это никак не связано. Амурчиком мы на своём – сугубо нашем, на двоих, – язу называем то, ну, как бы поприличнее сказать… Почему-то этого вообще не предусмотрено прилично сказать! Ну то, что у нас сегодня с утра уже было, и что потом опять было – это мы называем амурчиком!
- Чтобы полноценно избежать амурчика, ты должна чётко понимать, кто он такой и как с ним бороться, – ты начинаешь просветительную лекцию, такую милую и знакомую, что…
- Во-первых, мы должны решительным образом избегать этого, – вот, последний шёпот, который твои губы ещё способны посвятить моему уху, потому что они уже слишком заняты малюсенькой, не в силах сопротивиться мочкой… А продолжать и вовсе не стоит, ибо твой медовый язык добрался до самой барабанной перепонки, делая её глухой к любым продиктованным разумом соображениям.
Моё тело проснулось. Твои пальцы, губы и язык полностю в моём распоряжении, а я – вся в их власти. Этот выход уже посвящён мне, только мне. Твое тело не просыпается сразу после амурчика – после того, который был твоим уже по настоящему, пока меня только пробуждал –, но это не мешает тебе наслаждаться моей страстью, созерцать мою неповторимую в такие моменты женскую красоту, равной которой ты никогда в природе не встречал, и до самой отдаленной клеточки твоего тела чувствовать свою мужскую силу, равной которой в природе нет.
Взрыв моего блаженства немой, как все неподдельное. Чудесное расслабление после него совсем не мешает продолжать амурчик: я погружаюсь в твои объятия, вновь вволю упиваясь и твоим бокалом.
- Ну как? – отдышавшись, справляешься ты. – Теперь ты поняла, что такое амурчик?
- Да! Только теперь! – я тебя несказанно люблю.
- Ну, можем мы в конце концов встать и собраться – полностью и окончательно без него?
- Знаешь, мне кажется, что теперь мы и вправду могём!
Крепко, но сорванно обняв тебя – в твоей моготе я всё-таки никогда не уверена! – опускаю ноги через край кровати, беру со стула твою джинсовую рубашку и проскальзываю в неё. Она поглощает меня, как халат до колен, и окутывает облаком твоего запаха. Я отправляюсь в ванную. Щёки, шея, уши, грудь – все осыпано пламенеющими лепестками роз. Если было очень-очень хорошо, они меня долго-долго не покидают… «Такой как раз явиться к маме!» улыбаюсь я сама себе.

*

Часы показывают два. Мама нас уже ждёт. Я стою у зеркала и рисую лицо. Выгляжу именно так, как провела утро и охотно вела бы день напролет. Но я себе дико нравлюсь: натёрлась душистым бальзамом, вула в выскочно острые туфельки безупречных обрисований колготки… Только с платьем пока не определилась. Всё ещё в джинсовой рубашке обратилась к тебе с вопросом, что же, в конце концов, надеть, но ты чистил зубы и ничего более ценного своего обычного «быстро» пролепетать не смог. «Ага, значит без амурчика, да?» я, было, переспросила. Ты игриво показал зубной щеткой на мою, вернее, твою приоткрывшуюся рубашку и сказал: «Ешли хы в хаком виде будешь шахаться по хому, беш амошька тхудно бухет.» Дурень этакий! Ну для кого, скажи, я стараюсь выглядеть красиво, коль не для тебя?!
Так, лицо я закончила. И знаешь, всё-таки этой своей болтовнёй ты мне помог выбрать прикид! Я себя сегодня прекрасно чувствую в джинсовых тонах, значит, надену джинсовые шорты и джинсовую блузочку, и пофиг, если кто-нибудь будет в вечернем наряде: у нас сегодня джинсовое настроение!
Накрасила ногти, вею их, рубашка раскрывается, и я чувствую себя неотразимой. В дверях возникаешь ты. Без слов. До пояса голый, с влажным ртом, немного растрепанный и… Но на часах уже почти три!
- Даже не смотри на меня! – я сама себе кажусь такой блазнящей, что лучшая защита – нападение. – Посмотри на часы и – чтоб через минуту был на старте!
Ты подходишь сзади и, кончиками пальцев скользя по шее и плечам, норовишь открыть мою грудь. Мой милый – развратник! На мгновение поддавшись ласке, я беру себя в руки и хитро выворачиваюсь.
- Нельзя! – я могу сопротивляться лишь словами, потому что ногти ещё не высохли. – Сейчас – не малюсенькейшей! Вечером!
Ты хватаешь меня вновь. Рубашка распахнута, соски трепещут, натянутый капрон втерся в лоно, ноги в отпоре напряжены по самый пупок, руки как на распятье, полная беспомощность в твоих звериных лапах – даже волнующее…
- Послушай, милый, ну, вечером же!
Но ты уже оголяешь мне плечи…
- Да ведь так мы вообще не тронемся!!! – я чуть ли не сержусь. Чтобы вырваться, следовало бы высвободиться из рубашки, но тогда лак останется в рукавах… Я крепко сцепляю пальцы и яростно корабкаюсь в твоих объятьях.
- Отпусти свои мелкие коготочки! – твои большие клещи расцепляют их бережно, но железно… Ты трёшься о мою спину, рубашка сползает вниз и оголяет меня, одновременно связывая руки. Но я же сказала – нет! Моё лицо сереет в последнем усилии сохранить серьёзность: сейчас либо отдамся течению, либо смех до упаду – что приведет опять-таки к тому же.
Нет!
И я сражаюсь сурово и беспощадно. Мой напор застаёт тебя врасплох, я вырываюсь и бросаюсь к двери, но ты меня ловишь за подол рубашки. Я резко поворачиваюсь к тебе, чуть ли не свивая руки в узел, лягаюсь, не попадаю, и знаю, что и не хочу попасть, но лягаюсь снова и снова. Ты ловишь меня за щиколотку; я беспомощно прыгаю назад, выпрыгиваю из туфли и падаю на мягкий ковёр. Ты тяжело садишься на мои колени и вжимаешь мои связанные руки в мои же бёдра. Грудь дергается в бессильных всхлипах. Ты грубо переваливаешь меня и вскидываешь на четвереньки – в обнаженных колготках, в одной туфле, со скрещенными на спине в твоей смирительной рубашке руками, грудью и лицом в ковёр… Одоленная и сдавшаяся. Покорёная и отдавшаяся.
Твои пальцы, опять нежны, хоть столь дерзкие всего миг назад, легонько выводят черты на натянутом капроне. В бёдра вжимается твоё мужинство, разинутое к бою – твёрдое, гладкое и острое. «При настоящем мужчине всегда нож!» – а ты самый что ни на есть настоящий. Ткань умирает с жалобным треском, прохладное остриё лишь слегонько касается самого уязвимого и утаённого, лишь мимоскользком задевает самое заветное и запретное, но я вздрагиваю, как ужаленная… Амурчик на этот раз будет еретичнее! Это меня всё ещё пугает словно в первый раз, аж сковывает – как загипнотизированную змеёй птичку. Я знаю, как это пьянит тебя, и меня тянет снова и снова почувствовать, до чего ж ты, самая бережная из всех непреодолимых сил на свете, хрупок и щадим в моей слабости. Любое движение, что покажется тебе неприязненным, спугнёт амурчика. И я задерживаю дыхание – как змея, гипнотизируя птичку…

*

Сижу на ковре растрепанная, с горящими щёками. Лицо размазано, копыточка стёрты, колготья изнасилованы… Собираться придется с нуля. А мамины тётки скоро домой тронутся!
Звонит телефон. Это непременно она!
- Да, да, мам, мы скоро. Немного задержались. Амурчика тебе добывали, – меня хватает приступ смеха. – Да, да, сладкого, конечно, найсладчайшейшего!
Ты примеряешь свою рубашку. Она безнадежно скомкана, но твоё лицо одухотворено такой серьёзностью, что я тоже, спиной к зеркалу, берусь волотить клок материи вверх, вниз, вбок – как выискивая самое подходящее по мамьему мнению место для бахромчатой дыры на моем голом заде. Это растапливает искусственный лёд на твоём лице, ты пытаешься меня обнять, но я выворачиваюсь и кричу «нет!» таким жутким голосом, что через мгновенье мы хохочем оба.
- Послушай, милый, тебе не кажется, что один из нас всё же распутнее другого?! – оправдываюсь я сквозь слёзы.
- Неужели? А этот один – случайно не та малюсёная извращень, которая превратила в поистине содомскую оргию мои невинные старания всего лишь вернуть себе свою родную рубашку?